Неточные совпадения
Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и
чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими…
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое
чувство; везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла красота
человеческого дела, как кругом сияла вечная красота природы.
Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это
чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт — это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все
человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего
человеческого.
Тут нет объявления войны, а просто выражение
человеческого, христианского
чувства.
Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту)
чувство долга восторжествовало во мне над слабостию
человеческою.
Рождалось какое-то совсем особенное
чувство, в котором первенствующее значение принадлежало не столько инстинкту личного самосохранения, сколько опасению за
человеческую природу вообще.
Извольте, я вам все скажу, так и быть, я вам теперь уже во всей моей инфернальности признаюсь, но чтобы вас же устыдить, и вы сами удивитесь, до какой подлости может дойти комбинация
чувств человеческих.
Полякам всегда недоставало
чувства равенства душ
человеческих перед Богом, братства во Христе, связанного с признанием бесконечной ценности каждой
человеческой души.
Самую любовь он обставлял всей прелестью декораций, какою обставила ее
человеческая фантазия, осмысливая ее нравственным
чувством и полагая в этом
чувстве, как в разуме, «и может быть, тут именно более, нежели в разуме» (писал он), бездну, отделившую человека от всех не
человеческих организмов.
«Хоть бы красоты ее пожалел… пожалела… пожалело… кто? зачем? за что?» — думал он и невольно поддавался мистическому влечению верить каким-то таинственным, подготовляемым в
человеческой судьбе минутам, сближениям, встречам, наводящим человека на роковую идею, на мучительное
чувство, на преступное желание, нужное зачем-то, для цели, неведомой до поры до времени самому человеку, от которого только непреклонно требуется борьба.
Удаляясь, я подавляю в себе одно частное
чувство; оставаясь, я рискую возмутить
чувство своего
человеческого достоинства глупостью какого-нибудь слова или взгляда, внушенного этим отдельным
чувством.
Когда Марья Алексевна опомнилась у ворот Пажеского корпуса, постигла, что дочь действительно исчезла, вышла замуж и ушла от нее, этот факт явился ее сознанию в форме следующего мысленного восклицания: «обокрала!» И всю дорогу она продолжала восклицать мысленно, а иногда и вслух: «обокрала!» Поэтому, задержавшись лишь на несколько минут сообщением скорби своей Феде и Матрене по
человеческой слабости, — всякий человек увлекается выражением
чувств до того, что забывает в порыве души житейские интересы минуты, — Марья Алексевна пробежала в комнату Верочки, бросилась в ящики туалета, в гардероб, окинула все торопливым взглядом, — нет, кажется, все цело! — и потом принялась поверять это успокоительное впечатление подробным пересмотром.
В душе
человеческой появляется сознание неабсолютности и внебожественности, а следовательно, относительности и греховности своего бытия, но одновременно зарождается и стремление освободиться от «мира», преодолеть его в Боге; другими словами, вместе с религиозным самосознанием в человеке родится и
чувство зла, вины, греха, отторженности от Бога, а равно и потребность спасения и искупления.
И радость этой встречи при рождении, когда мгновенно загорается
чувство матери и отца, не имеет на
человеческом языке достойных слов, но так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ио. 16:21).
В раю и самый половой акт не мог соединяться с обычным в настоящее время
чувством стыдливости, тогда и самые половые органы не считались срамными, и самое
чувство стыда при виде наготы
человеческого духа появилось как результат расстройства гармонии между духом и плотью.
Трансцендентное в самом общем смысле, т. е. превышающее всякую меру
человеческого опыта, сознания и бытия, вообще «этого мира», дано в первичном религиозном переживании, поскольку в нем содержится
чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Подобным же образом расправляется он и с христианским учением о Боге-Любви, усматривая в нем антропоморфизм, ибо абсолюту здесь приписывается
человеческое «
чувство» (ib. 290, ел.).
Но возрастание эсхатологического
чувства и сознания говорит о том, что серединное
человеческое царство, царство культуры по преимуществу, начинает разлагаться и кончается.
В ней есть благородная печаль, горькое
чувство человеческой жизни и судьбы.
Я много раз задумывался над тем, действительно ли сильно во мне
чувство греха, греха личного, греха
человеческой природы вообще.
Герцен стоял выше по своему
чувству человеческой личности.
Александр Привалов, потерявший голову в этой бесконечной оргии, совсем изменился и, как говорили о нем, — задурил. Вконец притупившиеся нервы и расслабленные развратом
чувства не могли уже возбуждаться вином и удовольствиями: нужны были
человеческие страдания, стоны, вопли,
человеческая кровь.
Лихонин находился в том одновременно расслабленном и приподнятом настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго выбиться из сна. Он как будто бы вышел из пределов обыденной
человеческой жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в то же время его мысли и
чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Сколько слепой, беспощадной жестокости — именно не животной, а
человеческой, разумной, дальновидной, расчетливой жестокости — в святом материнском
чувстве, и смотри, какими нежными цветами разубрано это
чувство!
Митинг ли в Гайд-Парке или на Трафальгар-Сквере, эпсомские ли скачки, массовые ли гулянья в"Кристал-Паласе", концерты ли, монстры, спектакли в опере или вечера в народных театрах с. драмами из мира лондонских вертепов, — все это давало
чувство той громадной
человеческой лаборатории, которая называется Лондоном.
Пантеистическое
чувство бытия, лежавшее в основании язычества, было не дифференцировано; в этом первоначальном пантеизме не выделялся еще ни человек, ни человечество, ни смысл
человеческой истории; все тонуло в стихии первозданного хаоса, начинавшего лишь оформливаться.
Мечников указал еще на одно кричащее противоречие в
человеческом организме, — именно, в области полового
чувства.
Это был какой-то кипящий вихрь
человеческих и звериных фигур, ландшафтов, предметов самых удивительных форм и цветов, слов и фраз, значение которых воспринималось всеми
чувствами…
Единственным же признаком
человеческих благородных
чувств была в нем неограниченная любовь к сыну.
Не верьте
чувству, которое удерживает вас на пороге залы, — это дурное
чувство, — идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотретьна страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть
человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия.
Если бы мог когда-нибудь юнкер Александров представить себе, какие водопады
чувств, ураганы желаний и лавины образов проносятся иногда в голове человека за одну малюсенькую долю секунды, он проникся бы священным трепетом перед емкостью, гибкостью и быстротой
человеческого ума. Но это самое волшебство с ним сейчас и происходило.
Неожиданно вспомнилась Ромашову недавняя сцена на плацу, грубые крики полкового командира,
чувство пережитой обиды,
чувство острой и в то же время мальчишеской неловкости перед солдатами. Всего больнее было для него то, что на него кричали совсем точно так же, как и он иногда кричал на этих молчаливых свидетелей его сегодняшнего позора, и в этом сознании было что-то уничтожавшее разницу положений, что-то принижавшее его офицерское и, как он думал,
человеческое достоинство.
Нередко по этому поводу вспоминались ему чьи-то давным-давно слышанные или читанные им смешные слова, что
человеческая жизнь разделяется на какие-то «люстры» — в каждом люстре по семи лет — и что в течение одного люстра совершенно меняется у человека состав его крови и тела, его мысли,
чувства и характер.
Это значит, что натуральная любовь
человеческая растерзана и нецелостна, что к ней примешиваются влечения и страсти низшего порядка, которые искажают любовь и мешают видеть личность и на личность в ее целости направить
чувство.
Сущность развития, разворачивания, усовершенствования заключается в том, что оно закрывает первородность
человеческих идей и
чувств, первичность интуиции, что она окутывает их и удушает вторичными эмоциями, социальными наслоениями и делает почти невозможным прорваться к ним.
Печаль греков, в такой форме не свойственная древнееврейскому, библейскому
чувству жизни, связана с тем, что грекам дано было раскрывать
человеческое начало, но не дано было соединять его с началом божественным.
Социальная аристократия есть аристократия символическая, а не реальная, её качества, вызывающие
чувства гордости, не являются качествами лично-человеческими, а лишь знаками, символами рода.
Благородные твои
чувства, в письме выраженные, очень меня утешили, а сестрица Анюта даже прослезилась, читая философические твои размышления насчет
человеческой закоренелости. Сохрани этот пламень, мой друг! сохрани его навсегда. Это единственная наша отрада в жизни, где, как тебе известно, все мы странники, и ни один волос с головы нашей не упадет без воли того, который заранее все знает и определяет!
И это было правда. Тайна этой поэзии состояла в удивительной связи между давно умершим прошлым и вечно живущей, и вечно говорящею
человеческому сердцу природой, свидетельницей этого прошлого. А он, грубый мужик в смазных сапогах и с мозолистыми руками, носил в себе эту гармонию, это живое
чувство природы.
Паскаль, у которого было гениальное
чувство антиномичности религиозной жизни, понимал, что все христианство связано с этой двойственностью
человеческой природы.
Явление Христа магически привило
человеческой природе
чувство принадлежности к двум мирам, тоску по миру иному.
В провинции лица умеют точно так же хорошо лгать, как и в столицах, и если бы кто посмотрел в нашу сторону, то никак не догадался бы, что в эту минуту разыгрывалась здесь одна из печальнейших драм, в которой действующими лицами являлись оскорбленная гордость и жгучее
чувство любви, незаконно попранное, два главные двигателя всех действий
человеческих.
«Все будет хорошо, все!» Ее любовь — любовь матери — разгоралась, сжимая сердце почти до боли, потом материнское мешало росту
человеческого, сжигало его, и на месте великого
чувства, в сером пепле тревоги, робко билась унылая мысль...
Если бы он был знаток
человеческой природы, он прочел бы на нем в одну минуту начало ребяческой страсти к балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обеда и после обеда, желанья побегать в новом платье на гуляньях, тяжелые следы безучастного прилежания к разным искусствам, внушаемого матерью для возвышения души и
чувств.
Защитник, купленный зачастую ценой последних крох состояния прогоревшего дельца, говорит громкие высокопарные фразы о превратности
человеческой судьбы, о законности сделок, совершенных обвиняемым, призывает в свидетели о его безукоризненной честности лиц, сохранивших в своих сердцах
чувство приязни к подсудимому, или в своих карманах барыши от счастливо ранее произведенных им операций.
То особенное одно и то же
чувство умиления, которое мы испытываем при виде только что рожденного и только что умершего
человеческого существа, к какому бы сословию он ни принадлежал, показывает нам наше врожденное сознание равенства всех людей.
Все добрые
чувства, вызываемые около колыбели и детства, составляют одну из тайн великого провидения; уничтожьте вы эту освежающую росу, и вихрь эгоистических страстей как огнем высушит
человеческое общество.
Поэтому мне кажется более соответствующим
человеческой природе и чистоте нравов обосновывать веру в будущую жизнь на
чувствах благородной души, чем, наоборот, основывать ее благородное поведение на надежде на будущую жизнь.
К моим мыслям о
человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое
чувство, близкое к отчаянию.
Сами самодуры, против которых естественно должно возмущаться ваше
чувство, по внимательном рассмотрении, оказываются более достойны сожаления, нежели вашей злости: они и добродетельны, и даже умны по-своему, в пределах, предписанных им рутиною и поддерживаемых их положением; но положение это таково, что в нем невозможно полное, здоровое
человеческое развитие.